Ты проснулась от того, что солнце пробралось сквозь бумажное окно и теперь нагло светило прямо в лицо. Ну а что, штор тут не предусмотрено. Вообще много чего не предусмотрено, но к этому ты уже привыкла. Или почти привыкла. Деревня вообще не про удобства, и ты знала, на что шла, когда согласилась на эту работу.

Потянулась. Спина хрустнула где-то между лопаток, и ты задумалась — а не стареешь ли ты? Двадцать шесть, тело уже не такое, как в восемнадцать, это факт. Можно было бы поваляться ещё, но какой смысл? В доме было душно, воздух стоял густой и неподвижный, и ты понимала — ещё немного, и начнётся та самая жара, от которой не спрятаться ни в тени, ни в воде.

Ты спустила ноги на деревянный пол. Тёплый. Всегда тёплый, будто дом сам по себе живой и дышит где-то под половицами. Прошлёпала на кухню, по пути чуть не задев головой связку сушёной хурмы — старушка, которая сдавала тебе этот дом, оставила после себя целый склад странных съедобных вещей, и ты до сих пор не всё распробовала.

На кухне тесно, но тебе нравилось. Всё под рукой. Плитка, пара мисок, банки с рисом и соевой пастой. Ничего лишнего. Ты включила чайник и выглянула в окно — там, за рисовыми полями, уже дрожал горячий воздух. Значит, день будет пекло.

Умывалась во дворе. Вода из колодца ледяная до боли, и это именно то, что нужно, чтобы проснуться окончательно. Ты плескала её в лицо снова и снова, пока кожа не занемела, а потом просто стояла и смотрела на горы вдалеке. Туман ещё не до конца рассеялся, цеплялся за верхушки деревьев, как будто тоже не хотел встречаться с солнцем.

Завтракала на улице. Рис, кимчи, немного супа. Ты ела и думала о том, что завтра снова урок с детьми, и надо бы подготовить хоть что-то, но мысли разбегались. Жара наваливалась медленно, но верно. К трем часам ты уже дважды меняла одежду, и всё без толку. Майка прилипала к спине, волосы становились влажными у корней, и ты чувствовала себя варёным рисом — разваренным и безвольным.

— Да ну нафиг, — сказала ты вслух и посмотрела на корзину с грязным бельём.

Река. Это был единственный вариант. Стирать вещи в такую жару — то ещё удовольствие, но у воды хотя бы можно смочить ноги и сделать вид, что всё не так плохо.

Ты собрала всё в корзину, взяла мыло и деревянную лопатку для стирки, которая осталась ещё от прошлой хозяйки. Старая, со стёртой ручкой, но удобная. Выходя за калитку, ты прищурилась от яркого света.

Тропинка к реке извивалась между холмами. Цикады орали где-то в кустах, и ты шла, чувствуя, как солнце припекает плечи даже сквозь тонкую рубашку. Корзина привычно покачивалась на бедре, ты думала о каком-то пустяке, и почему-то внутри зудело странное предчувствие. Ничего конкретного, просто... как будто этот день не закончится так же обычно, как начался.

Тропинка вывела тебя к реке неожиданно, как всегда. Вот ты ещё продиралась сквозь высокую траву и ветки какого-то кустарника, а вот уже стоишь на песчаном берегу, и вода шумит прямо у твоих ног. Река здесь была неширокой, но быстрой. Вода тёмная, почти чёрная в тени деревьев, а на солнце — прозрачная до самого дна, и видно, как мелкие рыбы носятся между камнями. Ты на секунду замерла и просто вдохнула. Воздух у воды был совсем другой — не такой густой и вязкий, как в деревне. Свежий, чуть влажный, пах тиной и чем-то сладковатым, какими-то цветами, названия которых ты всё равно не знала.

Ты выбрала удобное место. Большой плоский камень, который идеально подходил для стирки. Ты опустила корзину на песок, скинула сандалии и зашла босиком в воду по щиколотку. Холодная. До мурашек, до ломоты в костях. Но именно это и было нужно после душной тропинки и палящего солнца. Ты постояла так немного, привыкая, а потом принялась за дело.

Первой достала свою светлую рубашку. Намочила, натёрла мылом и начала тереть о камень — размеренно, с усилием, чувствуя, как ткань становится чистой под твоими пальцами. Мыльная вода стекала в реку и тут же исчезала в течении. Ты работала и не заметила, как начала напевать что-то себе под нос. Какую-то старую песню, которую даже не помнила целиком. Здесь, у реки, ты всегда чувствовала себя спокойно. Как будто ничего не может случиться. Как будто весь мир сузился до этого камня, этой воды и твоих мокрых рук.

Время тянулось медленно и приятно. Ты перестирала почти всё и взялась за последнюю вещь — длинную юбку, которую не надевала уже неделю. Она была тяжёлой, когда намокла, и ты чуть не выронила её в воду. Пришлось подоткнуть свою собственную юбку ещё выше, почти до середины бедра, чтобы не намочить, и наклониться ниже к воде. Рубашка на тебе тоже намокла — ты и не заметила когда. Тонкая ткань прилипла к плечам и груди, но тебе было всё равно. Жарко же. Да и кто тебя здесь увидит? Место глухое, сюда вообще никто не ходит.

Ты как раз закончила с юбкой и разогнулась, чтобы перевести дух. Солнце уже начало клониться к закату и теперь висело низко над холмами, заливая всё вокруг золотисто-розовым светом. Вода блестела так, что было больно смотреть. Ты подняла руку и вытерла лоб тыльной стороной ладони — медленно, устало. Мокрая прядь волос прилипла к виску, и ты убрала её, заправив за ухо, и только тогда, подняв взгляд, заметила его.

Он стоял на другом берегу. Просто стоял и смотрел на тебя.

Ты замерла. Рука так и осталась у лица. Высокий, светлые волосы, светлая рубашка, которая тоже прилипла к телу от влажного воздуха. Он не шевелился. И ты не шевелилась. На секунду тебе показалось, что это какая-то галлюцинация от жары. Ну не может здесь быть человек. Тем более такой. Слишком... городской. Слишком чужой. Но он не исчезал.

Ты медленно опустила руку и выпрямилась, чувствуя, как мокрая ткань рубашки неприятно холодит разгорячённую кожу, а солнце, висевшее теперь совсем низко над холмами, било тебе прямо в спину и, наверное, просвечивало тонкую ткань насквозь, делая её почти прозрачной — но думать об этом сейчас было совершенно некогда. Ты стояла перед незнакомым человеком в задранной до середины бедра юбке, с покрасневшими от стирки руками, с влажными прядями, выбившимися из небрежного пучка на затылке, и с выражением лица, которое, скорее всего, выглядело совершенно дурацким, но отступать было поздно.

Он чуть наклонил голову, и несколько светлых прядей скользнули по плечам вперёд, упали на лицо, но он не стал их убирать, просто продолжал смотреть на тебя с каким-то странным, непонятным выражением — не улыбался, но что-то в его лице изменилось, стало более живым, что ли, более заинтересованным. Волосы у него были действительно светлые, почти платиновые, и спускались до плеч мягкими волнами, а несколько тонких прядей сзади были собраны в небольшой аккуратный пучок, перехваченный чем-то тёмным, не то резинкой, не то шнурком, но остальные пряди свободно касались шеи и плеч, и влажный воздух у реки уже успел сделать их слегка волнистыми у самых кончиков.

— Эй, — сказал он наконец, и его голос оказался тихим, но река донесла его до тебя очень ясно, будто он стоял не на другом берегу, а прямо рядом. — Вы в порядке?

Ты моргнула. Какой странный вопрос. В порядке ли ты? Ты тут вообще-то живёшь, ты тут стираешь свои вещи, ты тут каждый день ходишь по этой тропинке и знаешь каждый камень на этом берегу. Это он стоит на твоей реке, смотрит на тебя своими тёмными, совершенно не корейскими по разрезу глазами и задаёт дурацкие вопросы таким тоном, будто имеет на это какое-то право. Ты хотела ответить что-то резкое, что-то вроде "нет, я тут тону, не видно?", но вместо этого сказала совсем другое, гораздо более сухое и простое:

— А вы кто?

Он чуть улыбнулся — только уголком губ, едва заметно, но даже этого оказалось достаточно, чтобы его лицо из просто красивого стало каким-то совершенно другим, более тёплым что ли. Он сделал шаг ближе к воде, и теперь ты могла разглядеть его лучше.

— Я волонтёр, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала какая-то лёгкая, почти неуловимая усмешка, будто он сам не до конца верил в то, что говорит. — Приехал помогать в деревне. Заблудился, если честно. Шёл к храму, а вышел к реке.

Он говорил по-английски с небольшим акцентом, который ты не сразу смогла определить, но довольно уверенно и без запинок, и пока он говорил, ты заметила, как его взгляд медленно прошёлся по тебе — по мокрой рубашке, прилипшей к плечам и груди, по задранной до середины бедра юбке, по твоим босым ногам, стоящим в песке и воде, по корзине с бельём, которую ты машинально придерживала у бедра. Ты не отвела взгляд в ответ, хотя внутри что-то дёрнулось — то ли от неожиданности, то ли от того, как спокойно он это делал.

— Храм в другой стороне, — сказала ты ровно, стараясь чтобы голос звучал безразлично и даже немного холодно. — Вам нужно назад по тропе и на развилке направо. Минут пятнадцать, если не будете больше никуда сворачивать.

— Спасибо. — Он произнёс это медленно, почти задумчиво, но не двинулся с места, даже не пошевелился, только сунул руки в карманы своих светлых брюк и чуть склонил голову набок, отчего очередная прядь скользнула ему на лицо, но он опять не стал её убирать. — А вы... местная?

— Живу здесь, — ответила ты коротко и сухо, совершенно не собираясь уточнять или пускаться в объяснения.

— Но вы не кореянка.

— А вы не волонтёр.

Это вырвалось быстрее, чем ты успела подумать, быстрее, чем ты успела прикусить язык, и на секунду между вами повисла тишина — такая звонкая, что было слышно  как где-то далеко-далеко кричит одинокая птица. Он моргнул, явно не ожидавший такого прямого ответа, а потом вдруг рассмеялся — тихо, коротко, но совершенно искренне, запрокинув голову буквально на пару секунд.

— Ну... — он развёл руками, признавая поражение, и в этом жесте было что-то такое обезоруживающее, что ты чуть не улыбнулась в ответ, но вовремя себя одёрнула, — может, и так. А вы наблюдательная.

Ты ничего не ответила, потому что отвечать было нечего, да и не хотелось. Вместо этого ты наклонилась, подхватила корзину с мокрым бельём, которая уже успела стать ощутимо тяжелее, и привычным движением пристроила её на бедро. Разговор был окончен. По крайней мере, ты так решила, и твоё решение здесь было единственным, которое имело значение.

— Я Феликс, — сказал он тебе в спину, когда ты уже сделала несколько шагов вверх по тропинке.

Ты остановилась. Всего на секунду, не оборачиваясь, чувствуя, как его взгляд всё ещё держит тебя, как будто между вами протянулась невидимая нить, которую ты не могла разорвать одним движением.

— Даша, — бросила ты через плечо и пошла дальше, вверх по тропинке, чувствуя спиной, как он продолжает стоять на том же месте и смотреть тебе вслед.

Прошло два дня. Ты почти убедила себя, что той встречи на реке не было. Ну, или что она ничего не значила. Стоял какой-то парень на берегу, спросил дорогу, ты ответила, он назвал своё имя, ты своё — и всё, конец истории. Светлые волосы до плеч, внимательные глаза, лёгкий акцент в английском — это просто детали, которые зачем-то застряли в памяти, но это ведь ничего не значит. Правда?

Рынок в субботу был оживлённее обычного. Торговки громче кричали, покупатели активнее торговались, и воздух был гуще от запахов — кимчи, соевой пасты, жареного риса, вяленой рыбы и сладкого рисового теста, которое пекли прямо на углу. Ты пробиралась между рядами с плетёной корзинкой на локте, щурясь от солнца и прикидывая, сколько риса брать на неделю и не пора ли пополнить запасы кимчи, потому что старая партия уже подходила к концу.

Сначала ты увидела девочек-подростков. Они сбились в стайку чуть поодаль, перешёптывались, прыскали в ладошки и то и дело поглядывали в одну сторону — с таким выражением лиц, будто увидели привидение. Или айдола. Ты подавила вздох. Ну конечно. Мало ли, какой корейский певец мог заехать в глухую деревню в свой выходной.

Ты сделала ещё несколько шагов и замерла.

Это был он.

Феликс стоял у прилавка, и в руках у него была связка сушёной хурмы — той самой, которая висела у тебя под потолком, только у него она выглядела так, будто он не совсем понимает, что с ней делать. Одет был просто — светлая футболка, свободные брюки, сандалии на босу ногу. Платиновые волосы, доходящие до плеч, были небрежно собраны сзади в небольшой пучок, из которого выбилось несколько прядей, и влажный воздух уже успел завить их у самых кончиков. Ты заметила то, чего не видела с другого берега реки: лёгкую россыпь веснушек на переносице. Они делали его лицо каким-то более настоящим, что ли. Менее глянцевым.

Он говорил с продавщицей — пожилой женщиной, которая держала этот прилавок последние лет сто и знала всех в округе. Говорил по-корейски, и это было... странно. Не то чтобы он не знал языка. Слова он произносил правильно, но с заметным акцентом, и иногда запинался, будто переводил фразу с английского у себя в голове прежде чем сказать.

— 아주머니, 이거... 이 감 정말 맛있어 보여요. 근데 너무 비싸지 않아요? — он улыбался самой обезоруживающей из своих улыбок, но продавщица только щурилась, явно не понимая, с чего этот чужак решил с ней торговаться. — 제 말 이해하세요?

Он замолчал, видимо осознав, что его вежливая попытка сторговаться только что разбилась о стену деревенского недоверия. Продавщица что-то проворчала себе под нос — ты не разобрала, что именно, но по тону было ясно: она не впечатлена. Феликс потёр переносицу, и ты увидела, как плечи у него чуть опустились. Сдаваться он явно не привык, но и продолжать этот диалог было бессмысленно. Он оглянулся по сторонам — и тут ваши взгляды встретились.

Сначала на его лице мелькнуло непонимание. Потом узнавание. А потом — совершенно искренняя, почти детская радость, от которой у тебя что-то дрогнуло внутри.

— Даша? — он шагнул к тебе, забыв про хурму, про продавщицу, про всех этих девочек-подростков, которые тут же начали перешёптываться ещё громче. — О боже, ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

— Я здесь живу вообще-то, — ответила ты, останавливаясь. — Это ты какими судьбами на рынке? Заблудился снова?

— Вообще-то нет, — он улыбнулся шире, и веснушки на переносице стали заметнее. — Мне сказали, что субботний рынок — это то что я должен посетить. Что здесь можно купить всё. Но, кажется, я только что попытался сторговаться с женщиной, которая не понимает ни моего корейского, ни моего английского.

— Это потому что ты не знаешь главного правила, — сказала ты, ставя корзинку на землю.

— Какого?

— С ней не торгуются. Она либо продаёт, либо нет.

Он перевёл взгляд на продавщицу, которая всё ещё буравила его взглядом, потом обратно на тебя.

— Я только что предложил ей снизить цену на хурму, — сказал он медленно. — Это значит, что я оскорбил её лично?

— Можно и так сказать.

— Отлично. — Он выдохнул и запустил руку в волосы, отчего пучок на затылке ещё больше растрепался. — Тогда, может, ты мне поможешь? Я хочу купить эту хурму. И ещё вон то кимчи. И кажется вон тот рис. И я абсолютно не справляюсь.

Ты посмотрела на него — на этого парня с платиновыми волосами, мировую звезду, который стоял посреди деревенского рынка с видом человека, потерпевшего поражение от связки сушёной хурмы и почему-то улыбнулась.

— Ладно, — сказала ты. — Помогу. Но с тебя холодный чай.

Он поднял на тебя глаза, и в них было столько благодарности и ещё чего-то, что ты не смогла распознать.

— С меня всё, что угодно, — ответил он, и его голос вдруг стал ниже. — Честно.

Ты отвернулась первой и шагнула к прилавку, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Вот же дурацкая реакция. Сказал человек какую-то дежурную фразу, а ты уже краснеешь, как школьница. Взяв себя в руки, ты подошла к продавщице, поздоровалась с ней по-корейски — спокойно, без акцента, на том простом, но чистом языке, которому научилась за два года жизни в этой стране, — и завела с ней ничего не значащий разговор. Спросила про внуков, про здоровье, посетовала на жару, попутно взяла в руки ту самую связку хурмы, повертела в пальцах, похвалила урожай. Старушка сразу смягчилась, перестала поджимать губы и уже через минуту называла тебе цену, попутно отсчитывая сдачу с купюры, которую Феликс молча тебе вложил в руку. Ты чувствовала, что он стоит за твоей спиной — молчит, но ты прямо кожей ощущала его присутствие, его взгляд где-то в районе твоего затылка и плеч.

Когда ты обернулась и вручила ему покупки — хурму, банку кимчи и рис, который он тоже в итоге решил взять, — он смотрел на тебя так, будто ты только что не хулиганистую старушку уболтала, а как минимум дипломатический конфликт урегулировала.

— Это было невероятно, — сказал он, перехватывая покупки в одну руку, а второй всё ещё придерживая ту самую связку хурмы, будто это был какой-то трофей. — Ты говоришь по-корейски как... как местная. Нет, серьёзно. Даже лучше, чем я.

— Ты просто давно не практиковался, — пожала ты плечами, хотя его слова были приятны, куда приятнее, чем хотелось бы признавать. — Я здесь уже два года. Поневоле научишься.

— Я здесь вообще-то тоже не первый день, — возразил он с лёгкой усмешкой. — Но, кажется, мои языковые навыки закончились где-то на уровне «где здесь туалет» и «можно мне ещё риса».

Ты рассмеялась — не сдержалась. Он тоже улыбнулся, и на секунду между вами повисла какая-то очень простая, почти уютная тишина. Но потом в тишину ворвался звук — девочки-подростки, которые всё это время держались поодаль, наконец набрались смелости. Одна из них, повыше, в смешной бейсболке, неожиданно тонко и громко выкрикнула прямо через ряды:

— 오빠! 사인 좀 해주세요!

Феликс вздрогнул и обернулся. На его лице отразилась целая гамма эмоций: лёгкое удивление, смущение, а потом — привычная, отработанная улыбка айдола, которая появилась почти автоматически, но при этом не выглядела фальшивой. Он махнул им рукой, сказал что-то короткое и, судя по всему, вежливо-отказывающее — ты не расслышала, что именно, потому что в этот момент кровь снова прилила к твоим щекам, но уже по другой причине.

До тебя начало доходить.

Ты стояла посреди рынка в глухой корейской деревне с участником Stray Kids. С человеком, чьё лицо знают миллионы. С тем самым Феликсом, чьи фотографии ты когда-то видела в интернете, ещё до того, как переехала сюда и почти перестала следить за новостями. А теперь он стоял рядом с тобой, держал связку сушёной хурмы и смотрел на тебя так, будто вы были знакомы сто лет.

— Так ты действительно... — ты замолчала, не зная, как закончить фразу и нужно ли вообще её заканчивать.

— Ага, — сказал он просто, без всякой звёздной важности, и чуть поморщился. — Прости, я должен был сразу сказать. Просто... когда я здесь, я стараюсь быть просто человеком. Не айдолом. Это глупо звучит?

Ты помотала головой.

— Тогда, — он переложил покупки поудобнее и кивнул куда-то в сторону, где виднелись столики уличной закусочной, — может, всё-таки выпьем чаю? Ты спасла мою честь перед этой женщиной. И я серьёзно: с меня всё что угодно. Даже если ты захочешь съесть мою хурму – я так и быть поделюсь.

Уличная закусочная оказалась крошечной — три пластиковых стола под выцветшим тентом, который трепыхался на ветру и совсем не спасал от жары, зато хотя бы создавал видимость тени. Ты села так, чтобы спиной опираться о прохладную стену. Феликс устроился напротив, не спрашивая разрешения, и тут же принялся выкладывать на стол свои покупки так, будто это были не банка кимчи и связка хурмы, а драгоценные трофеи.

— Ты так смотришь на эту хурму, — заметила ты, — будто она тебе минимум "Оскар" вручила.

— Ты не понимаешь, — он поднял на тебя глаза, в которых плясали смешинки, — я за неё сражался. Это была битва. Я проигрывал, но потом пришла ты и спасла ситуацию. Я до сих пор не уверен, что заслужил эту хурму.

— Ты заплатил за неё в два раза больше, чем она стоит. Думаю, заслужил.

Он картинно схватился за сердце.

— В два раза? Почему ты не сказала? Ты позволила мне переплатить?

— Ты сам хотел её купить. Я не вмешиваюсь в чужие финансовые решения.

— А в чужие разговоры с продавщицами значит вмешиваешься?

— Это была гуманитарная помощь.

Он рассмеялся. Смех у него был заразительный — светлый, искренний, совсем не такой, какого ожидаешь от человека, чьё лицо печатают на обложках журналов. Он не старался выглядеть круто. Не следил за каждым своим жестом. Просто смеялся, откинув голову так, что светлые пряди упали с плеч назад, а та, что была собрана сзади в пучок, чуть растрепалась. Ты поймала себя на том, что смотришь на него дольше, чем следовало. Он перехватил твой взгляд. Уголок его губ дрогнул.

— Что? — спросил он тише, чем говорил до этого.

— Ничего, — ты отвела глаза и подозвала хозяйку закусочной, чтобы сделать заказ.

Холодный чай принесли в высоких запотевших стаканах. Ты обхватила свой обеими ладонями, чувствуя, как холод приятно покалывает пальцы. Он взял свой стакан и не пил — просто держал, рассматривая тебя поверх стекла.

— Так почему ты здесь? — спросил он вдруг. — В этой деревне. Ты русская, это слышно. Как тебя занесло в корейскую глушь преподавать английский?

Ты сделала глоток. Чай был горьковатым и очень холодным.

— Длинная история.

— А я никуда не спешу. — Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Футболка чуть натянулась на плечах. — Волонтёрская миссия у меня только завтра начинается. Сегодня я абсолютно свободен. И, честно говоря, ты — единственный человек в этой деревне с кем я могу нормально поговорить. Так что я не отстану.

— Это угроза?

— Это обещание.

Ты хмыкнула. Сделала ещё глоток. Он ждал. У него было такое лицо — открытое, внимательное, — что врать или отделываться короткими фразами казалось почти грубостью.

— Я хотела уехать куда-нибудь далеко, — сказала ты наконец. — Не в Корею конкретно. Просто... далеко. Сменить всё. Язык, страну, работу. Увидела вакансию, подала заявку, прошла. Вот и всё. Никакой романтики.

— А мне кажется, романтики тут больше, чем ты говоришь, — заметил он.

— С чего ты взял?

— Ты живёшь одна в глухой деревне, стираешь вещи в реке, ходишь на рынок пешком, торгуешься за кимчи. Ты могла бы выбрать Сеул, Пусан, любой большой город. Но выбрала это. Зачем-то же.

Ты замолчала. Он попал в точку, и ты не была уверена, что хочешь это обсуждать с человеком, которого знаешь второй день. А он тем временем продолжал:

Ты вышла из школы после уроков — уставшая, с головой, гудящей от детских криков, — и нос к носу столкнулась с ним на деревенской площади. Той самой, где старушки лузгают семечки и обсуждают всех, кто проходит мимо. Он стоял с каким-то пожилым мужчиной и, судя по жестам, обсуждал что-то связанное со стройкой — может, ту самую школу, которую обещал красить. На нём была простая белая футболка, испачканная чем-то похожим на краску, и рабочие перчатки, заткнутые за пояс. Волосы он сегодня собрал полностью — все до единой пряди были стянуты в тот самый пучок на затылке, и от этого его лицо казалось ещё более острым, более чётким. Он увидел тебя сразу. Его лицо осветилось улыбкой — той самой, от которой у тебя внутри всё переворачивалось.

Ты отвела взгляд и прошла мимо. Быстро. Не оглядываясь. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Ты не видела его лица, но кожей почувствовала, как он замер. Как улыбка сползла с его губ.

Вечером ты сидела дома и проверяла тетрадки, когда в дверь постучали. Ты знала, кто это. Знала и не открыла.

Стук повторился. Потом тишина. Потом его голос — приглушённый, но ты всё равно разобрала каждое слово:

— Даша. Я знаю, что ты дома. Я просто хочу понять, что случилось.

Ты замерла с ручкой в пальцах. Ничего не случилось, хотелось тебе сказать. В том-то и проблема, что ничего не случилось. А ты уже успела напридумывать себе такого, что теперь стыдно смотреть ему в глаза.

— Ладно, — сказал он за дверью после долгой паузы. — Я ухожу. Но завтра я снова приду.

И ушёл. Ты слышала его шаги по гравию. А потом сидела ещё долго, глядя в одну точку и кусая губы.

На следующий день всё повторилось. Ты увидела его у рынка — он разговаривал с той самой торговкой, у которой когда-то пытался купить хурму, и, кажется, на этот раз у него получалось гораздо лучше. Он поднял голову, заметил тебя, махнул рукой. Ты развернулась и ушла в другую сторону. Почти побежала.

Вечером стук в дверь повторился. На этот раз он молчал. Просто постоял там пару минут и ушёл.

На третий день он не стучал. Вместо этого, когда ты возвращалась с реки — уже под вечер, уставшая, с корзиной мокрого белья на бедре, — он вышел из тени твоего собственного дома и встал у тебя на пути. Руки в карманах. Взгляд — уже не мягкий и не просящий. Другой. Тот самый, из-под которого ты не могла дышать.

— Хватит, — сказал он. Голос низкий. Спокойный. Но под этим спокойствием было что-то, от чего у тебя мурашки побежали по спине. — Хватит от меня бегать.

— Я не бегаю, — ответила ты, хотя корзинка предательски дрогнула в твоих пальцах.

— Даша. — Он шагнул ближе. Ты попятилась. Он шагнул ещё. — Три дня. Ты меня игнорируешь три дня. Что я сделал не так?

Ты подняла на него глаза. В груди всё кипело — злость, страх, обида, и ещё что-то, чему ты не знала названия. И вместо того чтобы снова отвести взгляд и промолчать, ты вдруг выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо.

— А с чего ты взял, что это вообще связано с тобой? — твой голос прозвучал резче, чем ты хотела, но останавливаться было поздно. — Может, у меня просто нет желания с тобой общаться? Может, ты мне надоел? Может, ты не такой особенный, как тебе кажется?

Он моргнул. Явно не ожидал. Потом уголок его губ дрогнул — но улыбка вышла совсем не весёлой. Скорее опасной.

— Надоел? — переспросил он, и его голос стал тише, но в нём появилась та самая низкая нота, от которой у тебя всё внутри сжималось. — Я тебе надоел?

— Именно. Устала. Не хочу. Отстань.

Он не отстал. Вместо этого он сделал ещё шаг — и теперь ты снова была прижата спиной к двери, а он нависал над тобой, упираясь одной рукой в стену у твоего виска. Корзинка с бельём жалобно скрипнула, зажатая между вашими телами.

— Ты врёшь, — сказал он. — Знаешь, откуда я знаю?

— Просвети, — огрызнулась ты, хотя голос предательски дрогнул.

— Потому что если бы я тебе действительно надоел, ты бы не вздрагивала каждый раз, когда я подхожу ближе. — Он наклонился, и его губы почти коснулись твоего уха. — Ты бы не краснела, когда я смотрю на тебя. И ты бы точно не кончила от моего прикосновения три дня назад, если бы я был тебе безразличен.

У тебя перехватило дыхание. Ты хотела возразить — правда хотела, но все слова куда-то исчезли.

— Так что давай попробуем ещё раз, — продолжил он всё тем же тихим, опасным голосом. — Что я сделал не так?

Ты молчала. Сердце колотилось так, что он наверняка чувствовал его через тонкую ткань рубашки. Ты смотрела ему в глаза — в эти тёмные, цепкие глаза, — и понимала, что проиграла. Что все твои защиты рухнули в тот момент, когда он вышел из тени.

— Ничего, — прошептала ты наконец. — Ты ничего не сделал. В этом и проблема.

Он чуть отстранился и посмотрел на тебя внимательно.

— Я не понимаю, — сказал он уже мягче.

— А я и не прошу тебя понимать, — ты отвела взгляд. — Просто... дай мне время. Ладно?

Он помолчал. Потом убрал руку со стены и отступил на шаг.

— Ладно, — сказал он. — Время. Я могу дать тебе время. Но ты должна знать: я здесь ещё на неделю. И я не отступлюсь. Просто чтобы ты была в курсе.

Ты невольно хмыкнула.

— Это предупреждение?

— Это обещание, — он улыбнулся — уже без опасного огня, просто улыбнулся. — Я серьёзно, Даша. Ты мне интересна. Очень. И я никуда не денусь, даже если ты будешь и дальше делать вид, что я пустое место.

Ты не нашлась, что ответить. Он кивнул — скорее себе, чем тебе, — и развернулся, чтобы уйти. Сделал несколько шагов по тропинке. Потом вдруг обернулся и бросил через плечо:

— Кстати. Ты очень красивая, когда злишься. Я, наверное, буду бесить тебя чаще.

И ушёл, сунув руки в карманы. А ты осталась стоять у двери с корзинкой мокрого белья в руках и с ощущением, что тебя только что переехал поезд.

— Вот же придурок, — прошептала ты.

Ты продержалась четыре дня.

Четыре дня ты не видела его, не слышала, не сталкивалась с ним ни на рынке, ни у реки, ни на деревенской площади. И всё это время ты врала себе с таким усердием, что сама почти поверила. Ну а что? Нормально же всё. Ходишь на работу, проверяешь тетрадки, стираешь бельё, ешь свой рис с кимчи и ни о ком не думаешь. Вообще. Абсолютно.

Ну, почти.

Ладно, ты думала о нём. Постоянно. Каждый грёбаный день. Его дурацкая улыбка, его дурацкие светлые волосы, его дурацкая фраза "ты очень красивая, когда злишься". Ты прокручивала это в голове раз сто и каждый раз злилась ещё больше — на него, на себя, на всё это нелепое положение, в которое ты сама себя загнала. Зачем ты вообще сказала ему "дай мне время"? Какое время? Для чего? Чтобы он уехал, а ты осталась тут с кучей вопросов и отсутствием ответом?

На четвёртый вечер ты не выдержала. Сама. Не то чтобы ты решила его искать — нет, что ты у тебя гордость вообще-то есть. Просто... ну, ты решила прогуляться. До реки. Просто прогуляться, воздухом подышать. А то, что его дом у старой мельницы как раз в той стороне — это совпадение. Чистое совпадение.

Тропинка к реке встретила тебя привычной тишиной и запахом полыни, разогретой за день. Солнце висело низко над холмами — тот самый золотой час, когда всё вокруг становится мягче и красивее, чем на самом деле. Ты шла медленно, без корзинки, без дела, просто так. И почти убедила себя, что действительно просто гуляешь. Почти.

А потом ты вышла к воде и увидела его.

Он сидел на том самом камне, где ты стирала бельё в день вашей первой встречи. Босой. В расстёгнутой рубашке, под которой была простая белая футболка. Волосы не собраны — светлые пряди рассыпались по плечам и спине, и закатное солнце красило их в золотисто-розовый. Он смотрел на воду. Не слышал тебя. И что-то в его лице было такое спокойное, такое отстранённое, что ты замерла.

Стояла и смотрела на него, как дура. И думала: вот он — человек, который сказал, что не отступится. Человек, который купил тебе хурму с розовой ленточкой. Человек, который четыре дня не искал встреч, потому что ты попросила время.

А ты сама пришла.

Он поднял голову. Увидел тебя. И улыбнулся — не победно, не ехидно, а так, будто знал, что ты придёшь. Будто ждал.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила ты. Голос прозвучал хрипло. Ты откашлялась.

— Иди сюда. — Он не встал, просто похлопал ладонью по камню рядом с собой. — Тут места хватит.

Ты не сдвинулась с места. Скрестила руки на груди.

— Я вообще-то просто гуляю, — сказала ты. — У меня нет времени сидеть с тобой и смотреть на закат, как в какой-то дурацкой дораме.

Он ухмыльнулся и откинулся назад, опираясь на руки. Светлые волосы скользнули по голым плечам.

— Ага, просто гуляешь. В сторону моего дома. Вечером. После четырёх дней, когда ты делала вид, что меня не существует.

— Много ты о себе думаешь, — фыркнула ты.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Но ты всё равно пришла.

— Слушай, — ты шагнула ближе, сама не заметив, как ноги понесли тебя вперёд, — не обольщайся. Я пришла к реке. Потому что я сюда хожу. Это моё место вообще-то, если ты забыл.

— Я не забыл. — Его глаза блеснули. — Здесь я тебя впервые увидел. Мокрая рубашка, задранная юбка, злой взгляд. Ты была прекрасна.

— Отвали, — бросила ты и отвернулась, потому что щёки предательски загорелись.

— Даша.

Ты не обернулась. Тогда он поднялся с камня, и ты услышала его шаги за спиной. Ближе. Ещё ближе. Его дыхание коснулось твоего затылка, и по позвоночнику пробежала дрожь, которую ты никак не могла контролировать.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо.

— От холода.

— Сейчас плюс тридцать.

— Отвали, Феликс.

— Нет.

Ты резко развернулась, чтобы сказать ему что-то ещё — что-то едкое, колючее, способное стереть эту его дурацкую улыбку, — но слова застряли в горле, потому что он стоял слишком близко. Его рубашка была распахнута, футболка обтягивала грудь и плечи, и ты видела, как вздымается его грудная клетка. Дышит тяжело, как и ты.

— Ты меня бесишь, — сказала ты.

— Я знаю.

— Ты реально бесишь. Ты думаешь, что если ты красивый и поёшь в какой-то группе, то тебе всё можно?

— А ты думаешь, что я красивый? — он приподнял бровь.

— О господи, — ты закатила глаза и попыталась отойти, но он поймал тебя за запястье. Не дёрнул, не притянул — просто задержал.

— Отпусти.

— Даша.

— Отпусти, я сказала.

— Посмотри на меня.

Ты не хотела. Правда не хотела. Но твоя голова сама повернулась, твои глаза сами нашли его, и внутри всё оборвалось. Потому что он больше не улыбался. Он смотрел на тебя так, будто мог видеть всё — твой страх, твоё желание, твою дурацкую гордость, которая уже трещала по швам.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты отстал.

— Врёшь.

— Не вру.

— Тогда почему ты не вырываешься? — Он чуть сжал пальцы на твоём запястье и притянул тебя ближе — буквально на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы твоё дыхание сбилось. — Почему твой пульс скачет так, что я его чувствую? Почему ты смотришь на мои губы, а не в глаза?

Ты резко подняла взгляд — слишком поздно, он уже всё заметил.

Он отпустил твоё запястье. Ты могла бы уйти. Могла бы развернуться и уйти прямо сейчас, и он бы не стал тебя держать. Ты знала это. И он знал. Но ты стояла, как вкопанная.

— Я не пойду с тобой, — сказала ты.

— Я тебя ещё никуда не звал.

— Ну так и не зови. Потому что я не пойду.

— Хорошо. — Он склонил голову набок. — Тогда давай так: я пойду к себе. А ты можешь пойти со мной, если захочешь. Или не идти. Решать тебе.

— Я не...

— Но, — он шагнул ближе и наклонился к твоему уху, — если ты пойдёшь со мной, я не обещаю, что буду вести себя как джентльмен.

Твои колени стали ватными. Ты ненавидела его в этот момент. Ненавидела за то, как он это сказал — тихо, низко, с этой его полуулыбкой в голосе. Ненавидела за то, как твоё тело отозвалось на эти слова — низом живота, дрожью в пальцах, волной жара по груди.

— Ты невыносим, — сказала ты.

— Я знаю.

Он развернулся и медленно пошёл по тропинке. Туда, где за деревьями виднелась старая мельница. Ты смотрела ему в спину. Смотрела на его плечи, на его растрёпанные светлые волосы, на его босые ноги в сандалиях. И понимала, что проиграла.

— Чёрт, — прошептала ты. И пошла за ним.

Он не обернулся, когда услышал твои шаги. Только чуть замедлился, чтобы ты могла догнать его. И когда вы поравнялись, он ничего не сказал. Просто улыбнулся уголком губ и продолжил идти.

Дом у старой мельницы оказался крошечным — меньше твоего даже. Одна комната, циновка на полу, пара подушек, старая деревянная мебель. Окно без занавесок, в которое заливался закат — розовый, оранжевый, золотой. Ты вошла и остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди и глядя куда угодно, только не на него.

— Ну и зачем ты меня сюда притащил? — спросила ты тоном, который должен был звучать скучающе, но получился каким-то слишком напряжённым.

— Я тебя не тащил, — он закрыл дверь и привалился к ней спиной. — Ты сама пришла.

— Неправда.

— Правда. — Он смотрел на тебя через всю комнату, и под этим взглядом ты чувствовала себя голой, хотя всё ещё была полностью одета. — Ты сама пришла, Даша. Зачем?

— Понятия не имею.

— Врёшь.

— А ты задрал говорить мне, что я вру!

— Потому что ты врёшь. Постоянно. — Он отлепился от двери и медленно пошёл к тебе. — Ты врёшь мне, врёшь себе, врёшь своему телу, которое, кстати, гораздо честнее, чем твой язык.

— Моё тело тут ни при чём.

— Да ну? — он остановился в шаге от тебя. — Тогда почему ты так дышишь? Почему у тебя зрачки на пол-лица? Почему ты облизываешь губы каждые десять секунд?

Ты тут же перестала облизывать губы. Чёрт. Он заметил.

— Это ничего не значит, — сказала ты, но голос дрогнул.

— Это значит всё.

Он взял тебя за подбородок и заставил поднять голову. Его пальцы были тёплыми и уверенными, и от этого прикосновения по твоему телу разлилось предательское тепло, которое ты никак не могла скрыть.

— Не трогай меня, — прошептала ты.

— Хорошо. — Он тут же убрал руку. — Я не буду. Но ты должна сказать мне «уходи», и я уйду. Прямо сейчас.

Ты открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Я...

— Что?

— Я тебя ненавижу, — выдохнула ты.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но это не «уходи».

Ты застонала от бессилия, и этот звук был настолько жалким, что ты сама себя возненавидела. А он вдруг рассмеялся — коротко, без издевки, — и снова подошёл ближе.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он, наклоняясь к твоему уху. — Я думаю, тебе нравится сопротивляться. Тебе нравится, когда тебя не слушают. Когда твои слова ничего не значат, потому что твоё тело говорит громче. Я прав?

— Нет, — прошептала ты, но твои пальцы уже сами собой вцепились в край его рубашки, и ты ненавидела свои пальцы за это.

— Опять врёшь.

И он поцеловал тебя.

Ты ответила сразу — не успев включить голову, не успев напомнить себе, что ты тут вообще-то гордая и неприступная. Твои губы раскрылись под его губами, твои руки скользнули вверх по его груди, твоё тело прижалось к нему раньше, чем ты успела подумать «нет». И ты стонала ему в рот, когда его язык касался твоего, и ты сжимала его плечи, когда его руки спускались по твоей спине вниз.

Он оторвался от тебя ровно на секунду.

— Ну что? Всё ещё хочешь, чтобы я отстал?

— Заткнись, — выдохнула ты и сама поцеловала его.

Он усмехнулся в поцелуй, и ты почувствовала эту усмешку губами. А потом всё закрутилось.

Он стянул с тебя рубашку одним движением и отбросил в сторону. Его собственная одежда последовала за ней — рубашка, футболка, всё полетело на пол, и ты впервые видела его обнажённым до пояса: плечи, грудь, руки. Это было нечестно — быть таким красивым. Слишком нечестно. Ты хотела сказать ему об этом, но он уже взял тебя за запястья и завёл их над головой.

— Что ты делаешь? — прошептала ты, хотя уже знала.

— То, что тебе понравится.

Он уложил тебя на циновку, продолжая удерживать твои запястья одной рукой. Второй он потянулся к своим брюкам, и ты услышала, как ремень выскальзывает из шлёвок — медленно, с тихим шорохом.

— Ты не посмеешь, — сказала ты, но голос прозвучал скорее как мольба.

— Посмею.

— Я тебя ударю.

— Попробуй.

Ты дёрнулась под ним, но он держал крепко. Ремень обернулся вокруг твоих запястий — не туго, но достаточно, чтобы ты не могла вырваться. Он зафиксировал его где-то над твоей головой, и ты оказалась полностью в его власти. Связанная. Беспомощная. И, чёрт возьми, это было самое возбуждающее, что ты когда-либо чувствовала.

— Ненавижу тебя, — прошептала ты.

— Конечно. — Он наклонился и провёл языком по твоей шее. Ты выгнулась под ним, и из горла вырвался стон, который ты не смогла сдержать. — Твоё тело говорит другое.

— Ему нельзя верить.

— Ему единственному можно верить.

Его губы спустились ниже — по ключице, по груди, и ты закусила губу до боли, потому что ощущения были слишком острыми. Он стянул с тебя лифчик — ты даже не заметила, как его пальцы расстегнули застёжку, — и теперь ничто не мешало его языку касаться твоей кожи. Ты дёргалась, извивалась, пыталась то ли вырваться, то ли наоборот — прижаться ближе. Он удерживал тебя на месте, и каждое твоё движение только сильнее прижимало твои бёдра к его бёдрам.

— Прекрати сопротивляться, — прошептал он, поднимая голову.

— Не дождёшься.

— Даша. — Он посмотрел тебе в глаза. — Ты сама пришла ко мне. Ты сама хочешь этого. Так почему ты продолжаешь делать вид, что это не так?

Ты замолчала. Потому что ответа не было. Вернее, был, но ты не могла его произнести.
Он поцеловал тебя — уже нежно, медленно, будто в награду. А потом его руки заскользили ниже, расстёгивая твою юбку, стягивая её с бёдер, освобождая тебя от последней одежды. Ты осталась полностью обнажённой, и он замер на мгновение, глядя на тебя.

— Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Как факт.

— Отстань, — пробормотала ты, но щёки загорелись.

— Ни за что.

Он избавился от остатков своей одежды и устроился между твоих разведённых коленей. Ты чувствовала его там — горячего, твёрдого, — и внутри всё сжималось от предвкушения и страха одновременно. Он заметил, как ты напряглась.

— Ты девственница.

Это был не вопрос. Ты кивнула, не открывая глаз.

— Ты должна была сказать, — произнёс он тише.

— Я не хотела, чтобы ты обращался со мной как с фарфоровой куклой.

— Я не буду. — Он поцеловал тебя в лоб. — Но я буду осторожнее. И ты скажешь мне, если будет больно.

Он вошёл медленно. Очень медленно, давая тебе время привыкнуть. Боль была — острая,  и ты всхлипнула, вцепившись связанными руками в ремень. Он замер.

— Дыши, — сказал он.

Ты вдохнула. Выдохнула. Боль начала отступать, сменяясь странным, новым ощущением наполненности.

Он начал двигаться. Сначала осторожно, потом всё увереннее. Ты продолжала дёргаться под ним — теперь уже не от сопротивления, а от того, что ощущения были слишком сильными, слишком новыми, слишком всем сразу. Он держал тебя крепко, не давая выскользнуть, и с каждым толчком внутри нарастало что-то горячее и тугое.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал напряжённо, и ты поняла, что он сдерживается.

— Да... да... не останавливайся...

Он и не думал. Его ритм стал быстрее, глубже, и ты уже стонала в голос, не заботясь о том, слышит ли кто-то за стенами. Твои связанные руки вцепились в ремень, спина выгнулась, и ты кончила — ярко, резко, с его именем на губах. Он последовал за тобой через несколько секунд, уткнувшись лицом в твою шею и издав низкий, гортанный стон.

Несколько минут вы лежали молча, пытаясь отдышаться. Потом он осторожно развязал ремень и отбросил его в сторону. Твои запястья покраснели там, где кожа соприкасалась с кожей, и он начал растирать их, целуя каждый след.

— Прости, — сказал он. — Я не знал, что ты...

— Заткнись, — перебила ты, но без злобы. — Всё было... нормально.

— Нормально? — он приподнял бровь. — А мне показалось, что больше чем нормально.

— Не наглей.

Он рассмеялся и притянул тебя к себе под простыню. Ты уткнулась носом в его плечо и вдохнула запах его кожи.

— Ты всё ещё меня ненавидишь? — спросил он.

— Да. Очень.

— Врёшь.

— Заткнись.

Он рассмеялся и поцеловал тебя в макушку. И вы лежали так, пока за окном не стемнело окончательно, и ты думала: вот чёрт. Кажется, ты влипла.

_________

Просыпалась ты медленно, нехотя, будто выплывала из какой-то тёплой и вязкой глубины на поверхность. Где-то за окном уже вовсю орали цикады, солнце пробивалось сквозь окно, воздух был густым и жарким — кажется, день обещал быть таким же пеклом, как и все предыдущие. Ты хотела перевернуться на другой бок, но не смогла. Что-то мешало.

Точнее, кто-то.

Его рука лежала на твоей талии — тяжёлая, тёплая, собственническая. Он прижимался к твоей спине, дышал ровно и глубоко, и ты чувствовала это дыхание где-то у затылка — от него волоски на шее вставали дыбом. Волосы упали тебе на лицо, и ты поняла, что это его пряди — светлые, растрёпанные за ночь, перемешавшиеся с твоими.

Ты замерла. В голове медленно, как старая заржавевшая карусель, начали прокручиваться события вчерашнего вечера. Река. Камень. «Ты сама пришла». Дом у мельницы. Ремень. Его руки. Его губы. И всё остальное.

О господи.

Ты осторожно попыталась отодвинуться, но его рука напряглась и притянула тебя обратно.

— Куда? — его голос был хриплым со сна, низким, и от этого у тебя внутри что-то предательски перевернулось.

— Мне надо... — начала ты.

— Никуда тебе не надо. — Он даже глаз не открыл, но на губах уже играла та самая улыбка. — Ещё рано.

— Уже светло вообще-то.

— Значит, ещё светло. Не рано. — Он наконец разлепил веки и посмотрел на тебя. Сонный взгляд, светлые ресницы, веснушки на переносице. И волосы — боже, его волосы были просто катастрофой. Пучок давно распался, пряди торчали во все стороны, и ты невольно улыбнулась, глядя на это безобразие.

— Что? — спросил он.

— У тебя причёска просто... — ты неопределённо покрутила рукой.

— Это всё ты, между прочим. — Он приподнялся на локте и навис над тобой. — Ты вчера вцепилась мне в волосы так, что я думал, останусь лысым.

— Я не...

— Вцепилась. И царапалась. И кусалась. — Он начал загибать пальцы. — И говорила «ненавижу тебя», а потом стонала мне в ухо. Я всё запомнил, Даша. У меня отличная память.

— Заткнись, — ты попыталась его оттолкнуть, но он перехватил твои руки и прижал их к циновке по обе стороны от твоей головы. Без ремня на этот раз, просто держал. И смотрел.

— Ты такая смешная, когда смущаешься, — сказал он.

— Я не смущаюсь.

— Конечно. И щёки у тебя покраснели просто от жары.

— Здесь душно.

— Очень. — Он наклонился ниже. Его губы почти касались твоих. — Но я знаю, как это исправить.

— Как?